Немного позже, когда Фредрик брился, собираясь на вернисаж, он заметил, что от раковины отбит кусок мрамора сантиметров десять.

Это была очень красивая раковина. Округлой чашевидной формой она напоминала ванны на виллах римских патрициев. Изящная форма, кремово-белый цвет, полированная поверхность — и вдруг такое!

Вид этого повреждения вызывал у Фредрика почти физическую боль, как будто это у него вырвали кусок плоти. Ему казалось, что произошло нечто судьбоносное и ужасное. Было разбито что-то нежное и совершенное, то, что невозможно починить ни за какие деньги. Он испытывал такое же чувство, какое бывает у ребенка, когда он разобьет или сломает что-то ценное и приходит в отчаяние оттого, что мама будет его ругать, вместо того, чтобы пожалеть.

Он глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки. Так как отбит был большой кусок, его, вероятно, можно приклеить, если, конечно, он остался цел. Фредрик поискал кусок на полу, но ничего не нашел. Может быть, он закатился под стиральную машину или под ванну, но сейчас у Фредрика не было времени искать его там.

Пол был усеян мелким белым порошком, из чего Фредрик заключил, что осколок разлетелся на мелкие кусочки, а рабочие, чувствуя свою вину, вымели их или распихали по карманам, чтобы он не сразу заметил, что случилось.

Что скажет Паула? Она очень любила эту раковину. Непонятно почему Фредрик чувствовал себя виноватым.

Потом он посмотрел на часы, понял, что пора ехать на вернисаж, и позвал Фабиана из сада. Он сумел подавить неприятное чувство, но оно вернулось, когда он, поставив на подоконник стакан с сидром, принялся любоваться мраморно-белыми, гладкими руками жены.

Казалось, она вдруг вернулась к реальности и обратилась к нему:

— Фредрик, будь так любезен, поднимись наверх, посмотри, как там Оливия. Она спит, но на всякий случай…

Наверху, под низкими стропилами крыши, все уже было готово для праздничного банкета. Треугольная щипцовая сторона чердака была целиком застеклена, и из этого окна открывался захватывающий вид на море и острова.