Вероятно, это была своеобразная пародия на искусство уличных торговцев. Иногда она и в самом деле пользовалась как заготовками такими массово сляпанными шедеврами, внося изменения прямо на исходный холст. На фоне идиллии выделялись фотографии, вырезанные из порнографических журналов. Действительно, было что-то остроумное в напряженных мужских членах, торчавших из-за березовых стволов и конюшен. Но были и устрашающие картины. Например, связанная голая женщина, по которой смеющийся крестьянин изо всех сил молотил цепом, или толпа голых женщин, загнанных вместе со свиньями в хлев. Это было отвратительно и гадко, вызывало стыд и тошноту.

Эти картины были неприятны всем, но более всего тому, кто был женат на художнице, их сотворившей. Невольно возникал вопрос: что за человек Паула, если может рисовать такую гадость? Неужели такая непристойность может гнездиться в ее красивой головке?

Вначале Фредрик думал, что Паула в детстве стала жертвой сексуального насилия. Но когда ближе познакомился с миром искусства и побывал на нескольких выставках, он убедился, что, вероятно, все молодые художники были в детстве объектом сексуальных домогательств. Все просто — этот мотив был в тенденции, в теме. Это успокаивало, во всяком случае, когда касалось Паулы.

Но как все же странно, что Паулу, всегда следившую за стилем и качеством — в одежде, в еде, в доме и в людях, — так тянуло к пошлому и вульгарному.

Но, может быть, это и не так. Однажды Паулу и Фредрика пригласила на свою выставку какая-то художница, неряшливая, грубо размалеванная женщина, и показала свои чудесные маленькие гравюры, изображавшие тихие озера и опавшие деревья. Трудно было себе представить, чтобы такая женщина могла изобразить нечто приличное и непретенциозное. Должно быть, она и сама не понимала, в чем дело, потому что, когда с ней пытались говорить о ее картинах, она страшно удивлялась и отвечала хриплым, прокуренным голосом: «Знаешь, у меня просто так получается».