Ленгтон заполнял собой всю ее небольшую квартиру — сразу, как только появлялся в дверях, и до тех пор, пока не уходил, — а без него становилось угнетающе тихо и пусто. Иногда это нравилось, но надолго ее никогда не хватало, она скучала по нему и всегда с трепетом прислушивалась к его стремительным шагам вверх по лестнице. Она терпеливо ждала, он входил, распахивал объятия и кружил ее, как будто они не виделись много недель, а не расстались утром. Только потом он рывком снимал пальто, опускал на пол портфель, скидывал туфли, по дороге в душ небрежно снимал с себя все остальное и беззаботно швырял вещи прямо на пол. Душ перед ужином был непреложным правилом: он терпеть не мог запаха камер, диспетчерских в полицейском управлении и дешевых сигарет, которым пропитывалась его одежда. После душа он облачался в свой старый халат в темно-синюю и белую клетку, шлепал босиком в комнату и включал телевизор. Он никогда не смотрел программу целиком — просто щелкал пультом, попадая то на новости, то на сериалы, которые ненавидел до скрежета зубов. Она готовила, а он кричал ей из комнаты, какое дерьмо показывают, потом шел на кухню и открывал вино. Усевшись на табурет, он рассказывал ей, как прошел его день: что было хорошего, что плохого, а что совсем уж отвратительного. Его энергия била ключом, и, откровенно говоря, когда он рассказывал о своих делах, ей всегда было интересно.

Старший инспектор Ленгтон обладал исключительной одаренностью, это понимали все, кто с ним работал, и Анна тоже многому научилась за те два раза, что ее к нему назначали. Когда же они начали жить вместе, она лишь еще больше уверилась в том, что он прирожденный сыщик. Он всегда берег своих людей, и она, пожалуй, больше, чем все остальные, понимала, как надежно он защищал ее, когда она не соблюдала правила. Ленгтон и сам-то не слишком их уважал, хотя умело ими пользовался; он обладал очень развитой интуицией, но всегда был настолько сосредоточен на деле, что нередко избирал самый опасный путь.