— Ну, кроме денег была и другая причина…

— Какая?

— Чечня. Я считал, что без войны не обойдется, и не ошибся.

Ухмыльнувшись, Мэлори ткнул сигарой в сторону Каргина.

— Не любишь воевать, сынок?

— Даром — не люблю.

"За деньги — тоже, — добавил он про себя. — Особенно в Чечне”.

Каргин, потомственный офицер, не боялся ни смерти в бою, ни крови, ни ран, но та война казалась ему не праведной, несправедливой с обеих сторон, ибо свои сражались в ней со своими, и ветераны Афгана, недавние однополчане и сослуживцы отца, рвали друг другу глотки. Это было не противоборство народов, а упрямое, исступленное соревнование амбиций их лидеров, которых Каргин не уважал. Ни Чечня, ни Россия еще не имели вождей, озабоченных благом народным, а значит, способных договориться и отстоять самое важное — мир. Он полагал, что такие вожди появятся в будущем, лет через сто, а нынешние были тем, чем были, — недавними функционерами КПСС в наспех наложенном гриме демократов, либералов или диктаторов, поборников русской идеи, православия либо ислама. В своем роде из лучших людей, но лучших из худших, ибо по-настоящему лучшие еще не народились.

Коммодор переглянулся с Ченнингом, буркнул:

— Разумная позиция… Ну, мы готовы платить, и если вы оправдаете наши надежды, крыша в Москве вам не понадобится. Будет другая, пороскошней. Где-нибудь в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке… Где захотите, капитан.

"Любопытное заявление!” — промелькнуло в голове у Каргина. Он погладил шрам под левой скулой, покосился на Ченнинга (тот, казалось, дремал на своем диване), затем спросил:

— И что же я должен сделать, коммодор? Взорвать Капитолий? Или похитить супругу Президента?

Мэлори сухо хохотнул.

— Ни то и ни другое, сынок! У нас тут не цирк Барнума, и клоуны нам не нужны. У нас серьезный бизнес и серьезные связи.