– Послушайте, – говорит Ломаный Грош, и рот его движется в нужном ритме, только губы слишком уж неподвижны, – я сделал то, что от меня требовалось. Вы даете мне приказы и мы все это проворачиваем, ага? Я могу сделать только то, что могу, выше головы мне не прыгнуть, а значит…

– Тсс, – шипит Чес, пробегая ладонью по спутанной гриве. – Тсс. – Затем он хватает коня за гриву и резко дергает. Ломаный Грош взвизгивает от боли.

– Не надо, – пищит он. – Клей очень стойкий. Больно до жути.

– Ну да, стойкий, а как же иначе? Уж не обессудь. – И Чес снова дергает коня за гриву.

Я делаю шаг вперед, но Шерман стреляет в меня взглядом, и я отступаю на место. Моя борьба за права животных доходит только до той точки, где уже мне самому начинают грозить телесные увечья. Потом кто-нибудь прикинет, где я в плане гуманизма, в передних или в задних рядах, а сейчас нет смысла портить этим чувакам всю малину.

– Бросьте, – хнычет конь, – помогите мне из этой ерундовины выбраться, и мы все обсудим, хоккей?

– А где мелкий?

– Не знаю, – говорит Ломаный Грош. – Думаете, если бы я знал, я бы все еще вот так здесь торчал?

Чес с Шерманом обмениваются быстрыми взглядами – решение здесь явно не за мной, – а потом дружно подходят к коню с разных концов.

– Ладно, – говорит Шерман, – мы тебе поможем. Но потом ты расскажешь нам все, что мы хотим знать. Там, на дорожке, что-то было нечисто…

– Я просто делал…

– Свою работу, – заканчивает Чес. – Это нам известно. Заткнись, а то мы так никогда и не начнем.

– Винни, – обращается ко мне Шерм, – помоги-ка мне с этой жопой.

Нога за ногу я шаркаю к коню, обходя его морду в считанных футах от грустных глаз и дрожащих губ.

– Привет, – говорит мне кляча. – Как поживаете?

– Молча, – инструктирует меня Чес, прежде чем я успеваю откликнуться. – Ничего не говори, пока мы тебе не скажем.