– Они не выглядят поддельными, – сказал я. – Не так ли?
– Нет, не выглядят.
Он вернулся к дистрибьюторам, а я позвонил в полицию Централ Фоллз, тогда состоялся мой первый разговор с Иверсоном. Он выслушал всю историю и записал номер моего телефона. Он сказал, что перезвонит мне через пять минут, но не сказал почему.
На самом деле он перезвонил через три минуты. Он сказал принести фотографии в 31-й участок по адресу 140 Парк-авеню Саус, и что нью-йоркская полиция отправит «Фотографии жертвоприношения» в Централ Фоллз.
– Мы получим их в три пополудни, – сказал он. – Может даже раньше.
Я спросил его, что он намеревается делать до тех пор.
– Не много, – сказал он. – Я собираюсь послать человека в штатском в этот «Цветочный дом», чтобы выяснить, работает ли там Детвейлер или нет. Надеюсь, это не вызовет подозрений. Пока я не увижу фотографии, мистер Кентон, это все, что я могу сделать.
Мне пришлось прикусить язык, чтобы не сказать ему, что он может сделать еще очень много. Я не хотел, чтобы от меня отделались, как от типичного назойливого жителя Нью-Йорка, и я не хотел рассердить этого парня с самого начала. И, напомнил я себе, Иверсон еще не видел фотографий. Как я полагаю, при данных обстоятельствах он делал все, что мог, исходя из звонка незнакомца, незнакомца, могущего оказаться эксцентриком.
Я заставил его пообещать перезвонить мне, как только он получит фотографии, и затем я отнес их в 31-й участок. Они ждали меня; сержант Тиндейл встретил меня в приемной и взял конверт с фотографиями. Он также взял с меня слово, что я останусь в офисе, пока они не дадут мне знать.
– Шеф полиции Централ Фоллз…
– Не он, – сказал Тиндейл так, будто я говорил о дрессированной обезьянке. – Мы.
Во всех фильмах и романах говорится правда – не слишком много проходит времени, прежде чем начинаешь ощущать преступником самого себя. Так и ждешь, что кто-нибудь направит яркий свет тебе в лицо, закинет ногу на старый, видавший виды стол, откинется назад, выпустит сигаретный дым тебе в лицо и скажет «О'кей, Кармоди, куда ты спрятал трупы?». Сейчас мне смешно, но тогда я точно не смеялся.