– Отъедем чуть дальше.

– Вятич, я как-нибудь сама.

Он внимательно посмотрел мне в глаза:

– Ты захотела быть Николой? Так будь до конца. Я же не показываю тебя всем. Пойдем!

От настоящей раны меня спасла кольчуга, но удар был слишком сильным, и ребро наверняка сломано. Это сказал Вятич. У него оказались руки хирурга, то, как сотник ощупывал мой многострадальный бок (я вспомнила, что бок болел и тогда, когда я только очнулась в этом теле в Козельске), говорило о профессионализме.

– Придется туго перетянуть и постарайся не наклоняться пока.

Легко сказать, а выполнить как?

Вятич бинтовал меня полосами, оторванными от чьей-то рубахи (наверняка оторвал у убитого), а я дрожала, как осиновый лист на ветру.

– Замерзла? Я быстро.

– Н-не-ет-т-т…

Я действительно не замерзла, просто сказывалось напряжение боя. Одно дело обливать лезущих на стены татар кипятком и совсем другое – вот так размахивать мечом или уворачиваться от ударов самой.

– Ты еще молодец, меня после первого убитого выворачивало так, думал, и кишок не останется.

– М-меня тож-же…

– В Рязани? – Он спрашивал деловито, а руки в это время ловко пеленали мое тело. Может, его тон, а может, уверенные движения рук заметно успокоили. Потом я поняла, что Вятич нарочно так и делал, начни он ахать, я испугалась бы до конца жизни, а сотник сделал вид, что все это уже проходил, и я перестала трястись.

– Ага.

Вятич помог надеть поддоспешник и кольчугу.

– Ну как ты?

– Спасибо.

– Пойдем, кровь отмоем.

Мы принялись смывать кровь с оружия, с одежды. Рукоять клинка была липкой от крови, одежда и даже лицо забрызганы. Вятич усмехнулся:

– Умой лицо, вся в крови. Хоть в чужой?

– Да.

– И то хорошо.

Все это время он приглядывался ко мне, словно боясь, чтобы не грохнулась в обморок. Я усмехнулась:

– Не смотри так, я уже ничего не боюсь. В Рязани осталась жива только потому, что упала со стены вниз на трупы и была ими же сверху закидана. А потом с этими трупами сидела почти три дня. И первого татарина убила там. И второго зарубила тоже.