Затем осмотрел застреленных немцев.

Выходило отвратительно, совсем отвратительно. Группа себя демаскировала. Идти дальше – невозможно: крупных лесов нет, до отрогов Судетских гор далековато – до утра никак не поспеть. Раненого оставить нельзя, негласное правило разведчиков – ни при каких условиях не оставлять своих.

Но и вернуться не получится. Сейчас на переднем крае полно немцев. И все настороже, все прислушиваются и всматриваются в холодную весеннюю ночь, держа пальцы на спусковых крючках.

— Что будем делать, командир? — спросил Озеркевич. — Еще пара минут, и нас тут застукают.

И он добавил фразой из фронтовой песенки:

— Вся работа праздник станет, будем семечки щелкать.

— Назад нам не вернуться, — рассудил Бочкарев. — Идти вперед тоже опасно, немцы уже знают, что мы здесь, в их тылу. Сделаем так. Товарищ майор!

Подошел мрачный Ванник.

— Мы возьмем нашего раненого, пусть ваши забирают своего и… — Бочкарев помедлил, — нужно взять этого немца. Понесем на себе.

— Как? — не понял майор.

Озеркевич сообразил первым.

— Голова, командир! — с уважением отозвался он.

— Объясню на ходу, быстрее!

Поредевшая группа сделала крюк, вернувшись на сто метров назад, а затем вновь взяв прежнее направление, в обход начавшегося шума и криков.

— Пусть думают, — объяснял Бочкарев Ваннику на ходу, — что мы пришли за языком. Взяли и отошли назад. Кому придет в голову переться с языком дальше в тыл?

Майор ничего не сказал, только похлопал Бочкарева по плечу.

Они шли как могли быстро, сменяя друг друга. Белушеву нашли более менее толстый обрубок, на ходу стесали, подготовив под костыль. Мощный сержант держался, но чувствовалось, что с превеликим трудом. Рана была паршивой, на верху бедра, такую трудно перевязать. Немца, чтобы не испачкал кровью, скрутили как могли его же курткой и завернули в плащ-палатку. Несли по очереди.