Я завернул биту в целлофановый пакет и завернул в гости к другу, живущему рядышком.

Миша встретил меня в дверях. Единственный свет в подъезде падал как раз через его открытую дверь.

– Здорово,– и о чудо! В руках он держал точно такую же биту, как и моя.

– Здорово, Мишань! Что у вас со светом стало,– вежливо поинтересовался я.

– Померла света. Вчера какие то уроды последнюю лампочку жахнули, подожгли картонку, закрывающую выбитое стекло и смотались.

– У вас же подъезд закрывается, – для поддержки разговора брякнул я.

– Да это кто-то из местных уродов постарался. Сами живут и здесь же гадят, а ты как здесь?, – к этому времени мы уже прошли в квартиру и уселись на кухне перед кружками чая.

Стараясь наиболее полно отразить информацию, я поведал об угоне и о неприятном инциденте, происшедшем со мной. Какое то время мы молчали, просто наслаждаясь чаем. День за окнами стремительно летел к концу. Уже ощутимо стемнело. На улице раздавались взрывы петард, фейерверков и тому подобных вещей. Народ радовался как-то уж очень отчаянно. Опять послышалась пьяная ругань, а за ней последовали глухие удары, взволнованные женские вопли, а после все перекрыло мяуканье патрульной сирены.

– Счас к тебе придут, – равнодушно заметил я.

– Плевать. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю, – так же равнодушно ответствовал Мишаня, и продолжил:

– Делаем так: твою биту мы аккуратно приберем так, что её не найдут. Возьмешь мою. Я все равно её в том же магазине покупал. Она чистая. По поводу машины, я тоже думаю, что её найдут. Адрес, где ты этих козлов видел, они знают. А эта фигня с новостями… Не знаю. У меня мать болеет. Я телевизор последнюю неделю даже не включал. Сейчас выздоравливает, посмотрю, оценим. Давай встретимся после праздников где-нибудь. Четверо – пятеро, как обычно. В дверь решительно постучали.