«Кто сильно любит, сильно наказывает», – добавила мама, взывая к Всевышнему и в то же время втолковывая своему отпрыску, что его будущие выходки чреваты основательными взбучками.

Пиб думал, что ведь и вправду, раз Господь такой всемогущий, всеведущий и всеядный – нет, это, кажется, про свиней, – то мог бы помочь нашим придавить этих яйцерезно-ублюдочно-отморозочных скорпионов. Пошел пятнадцатый год войны, насчитывались уже миллионы убитых с обеих сторон, солдаты, которые уходили на Восточный фронт, были все моложе и моложе (им было уже по шестнадцать лет) и все менее годные к службе: теперь посылали близоруких, глухих, астматиков, дебилов, больных СПИДом и БПЗ – болезнью Персидского залива… Рекруты загоняли этих парней в их собственные спальни и вырывали их из объятий матерей. Поговаривали даже о мобилизации девушек и мужчин сорока лет.

Через три года подойдет очередь Пиба.

Через три года, а может быть, и меньше, один из черных архангелов явится к ним в дом и скажет его родителям, что Европа рассчитывает на их сына в деле защиты западных земель и моральных ценностей. Папу разопрет от важности – пока что у него расперло от жира живот и подбородок с тех пор, как он вышел в отставку, – а мама прольет скупую слезу, как подобает настоящей христианке. Его сестричка Мари-Анн, жуткая зануда, ухмыльнется, радуясь перспективе стать хозяйкой в комнате брата и во всем доме. Пиба вместе с другими призывниками его возраста запихнут в грузовик с брезентовым верхом и после десяти дней военных сборов отправят в Румынию или в Польшу, в какую-нибудь точку между Черным и Балтийским морями. Потом он будет прозябать в одном из тех кошмарных бункеров, которые показывают, одновременно с гордостью и отвращением, в репортажах ЕЕТ, Единого Европейского Телевидения, пока наконец кто-то из офицеров легиона не прикажет ему броситься с легким сердцем под пули нечестивцев.