Из хижины все с тем же недовольным видом появился ее сын со свертком в руке, и швырнул сверток мне под ноги. Однако же, воспитание…

А что я хотел, не отец с войны вернулся. В свертке оказались штаны и рубаха, оба предмета одежды из грубой домотканой ткани.

Черт его знает, как здесь выражают благодарность. Я прижал руку к сердцу и слегка поклонился. Поняли меня, ну и ладушки.

Женщина жестом показала, чтобы переодеваться мне следует идти за дом, ну а я что хотел?

Облачившись в новый прикид, я заценил себя со стороны. А что, вполне. Пусть и штаны коротковаты и рубаха безразмерна, но теперь не будет необходимости в их присутствии плотно прижимать ноги одну к другой, когда присаживаешься. Смешно, но я даже сильнее себя почувствовал.

Когда я вышел из-за дома в новом обличье, женщина уже разделывала мою рыбу огромным ножом на столе под навесом.

А потом мы обедали все вместе за одним столом. Правда, они сидели по другую сторону стола, да какая разница. Похлебка из овощей, жареная рыба и даже кусок лепешки из неведомой муки грубого помола. И не вспомню сразу, когда мне в последний раз приходилось так вкусно кушать.

После обеда я помогал женщине по хозяйству. Забрал из ее рук топор, когда она захотела нарубить хворост. Молол какое-то зерно на ручной мельнице. Носил воду ведрами из недалекого родника. Сходил за тем же хворостом, принеся огромную связку. И даже успел чуть поправить крышу.

Не чувствовалось присутствия мужской руки в доме, это всегда заметно. И дети от разных отцов, не ошибешься.

Да и мое ли это дело. Они накормили меня, одежонку какую никакую дали. И пусть ее сын все еще хмуро поглядывал на меня из-под насупленных бровей, так за что ему меня боготворить?