Тут позавчера, верст за тридцать, экономию помещика Балабанова спалили. Говорят, какой-то беглый матрос с "Потемкина" поджег. Так теперь они скрозь ездят и ловят того беглого матроса. Он, говорят, где-то тут по степу скрывается. Такие дела. Что ж, поедем? С этими словами кучер влез на свое высокое место, разобрал вожжи, и дилижанс тронулся дальше. Однако, как ни прекрасно было это утро, настроение у всех было уже испорчено. Очевидно, в этом чудесном мире густого синего неба, покрытого дикими табунами белогривых облаков, в мире лиловых теней, волнисто бегущих с кургана на курган по степным травам, среди которых нет-нет да и мелькнет конский череп или воловьи рога, в мире, который был создан, казалось, исключительно для человеческой радости и счастья, — в этом мире не все обстояло благополучно. И об этом думали в дилижансе и отец, и кучер, и Петя. Только у одного Павлика были свои, особые мысли. Крепко наморщив круглый кремовый лобик, на который спускалась из-под шляпки аккуратно подстриженная челка, мальчик сидел, сосредоточенно устремив в окно карие внимательные глаза. — Папа… — сказал он вдруг, не отводя глаз от окна, — папа, а кто царь? — То есть как это — кто царь? — Ну — кто? — Гм… Человек. — Да нет же.. Я сам знаю, что человек. Какой ты! Не человек, а кто? Понимаешь, кто? — Не понимаю, что ты хочешь. — Я тебя спрашиваю: кто? — Вот, ей-богу… Кто да кто… Ну, если хочешь, помазанник. — Чем помазанник? — Что-о? Отец строго посмотрел на сына. — Ну — как: если помазанник, то чем? Понимаешь — чем? — Не ерунди! И отец сердито отвернулся.

4 ВОДОПОЙ

Часов в десять утра заехали в большое, наполовину молдаванское, наполовину украинское село "напувать" лошадей. Отец взял Павлика за руку, и они отправились покупать дыни. Петя же остался возле лошадей, с тем чтобы присутствовать при водопое. Кучер подвел лошадей, тащивших за собой громоздкий вагон дилижанса, к кринице. Это был колодец, так называемый "журавель".