— Смотрю я на Вас, Владимир Иванович, и каждый раз вижу погруженным в глубокие думы… А по мне — думай, не думай — обезьяну не выдумаешь. Вот, держите!

И Лацис протянул мне серенькую книжицу паспорта со вложенным в неё листом розовой бумаги, наискось перечеркнутым красной полосой.

Потом добавил ехидно:

— А паспорт-то у Вас, извините, «минусовочка»…(Запрет на проживание в столицах. Прим. Переводчика) Как вы с такой ксивой (документом. Прим. Переводчика) вообще сумели в Городе-то прописаться?

— Очень просто. Пришел после лагеря в РайОНО, спросил — не нужны ли учителя? Да и зашел-то я туда, ни на что не надеясь! Потому как середина учебного года, все ставки заняты…на мое счастье, в сорок пятой школе как раз кого-то…э-э-э…

— Помню-помню. — Тонко усмехнулся Лацис. — Проходили у нас учителя по делу лево-право-троцкистского блока! (Не шутка! Был именно такой процесс, над блоком с таким оригинальным названием. Прим. Переводчика).

— Вот. Не было бы счастья, так чужое несчастье помогло…где завучу посреди года учителя взять? Позвонили из отдела в райком, оттуда отнеслись в паспортный стол, и меня в порядке исключения…вот я с и вами!

— М-да. Много у нас еще формализма…Ну, милости прошу к нашему шалашу!

Показав на вахте свой пропуск очень милой женщине с добрым крестьянским лицом, одетой в серую вохровскую гимнастерку и вооруженной только помятым медным чайником, из которого она, не особо обращая на нас внимания, старательно наливала кирпичного цвета чай в граненый, мутного стекла стакан, я в сопровождении моего Вергилия вступил под высокие своды Крестов.

Однако, против ожидания, Лацис свернул не налево, к «сборке» и «вокзалу», а по длинной, с синими кафельными плитками на стенах галерее довел меня до высоченной, от гранитных плит пола до самого потолка, решетки, преграждавшей, как я понял, выход во внутренний двор.