Стоящий у решетки часовой — на этот раз с винтовкой, с примкнутым трехгранным клинком, отдал нам честь, внимательно обшарив цепким взглядом не только меня, но и моего спутника. Причем удостоверение Лациса он изучал даже пристальней, чем мой паспорт.

Лязгнув, за нашими спинами закрылась дверь в галерею. Перед нами у выхода наружу вновь стоял часовой, на этот раз в «богатырке» с опущенными клапанами, застегнутыми на шее. Наколов мой пропуск на острие штыка, он пропустил нас мимо себя…

Что это за новации такие? — удивился я. Потому что тюремный двор, который я за время следствия частенько наблюдал из окон коридора, пересекала высокая стена из плотно, без единой щелки, пригнанных друг к другу заостренных сверху деревянных плах … В моё время её не было!

Из-за забора доносился странный механический рокот, как будто здесь (в Крестах?!) запускали аэропланный мотор…

Перед калиткой, обочь которой стоял покрашенный в уставной цвет грибок часового, под которым возвышался боец в роскошном тулупе, чекист доверительно взял меня за рукав:

— Владимир Иванович, Вы человек взрослый, засиженный… так что я Вам особо и напоминать ничего и не стану, но, всё же…

— Уже.

— Что «уже»?

— Я уже ничего не вижу, не слышу, да и вообще — меня здесь нет и никогда не было! А если я где и был, то в этот момент спал.

— Н-ну ладно…однако подписку я с Вас все же возьму, не возражаете? В рабочем порядке…

— С меня уже брали, когда я на «большую зону» (то есть на коммунистическую «свободу». Прим. Переводчика) из «зоны малой» выходил.

— Да о чем же?

— Все о том же. Я ничего не видел, не слышал…

Лацис пренебрежительно махнул рукой:

— Да что Вы могли видеть-то? У Вас же была совсем жалкая литерка, СОЭ (Социально-опасный элемент. По ней подвергались репрессиям представители паразитических классов, враги трудового народа, такие как, например, проститутки, тем не менее, не представлявшие никакой опасности для большевиков. Прим. Переводчика), всего-то три годика… Небось, весь срок на одной ножке простояли?