— Никак нет. Оказался недостоин. Да если бы и вручили — я всё одно считал бы невозможным носить знаки отличия за участие в братоубийственной Гражданской войне…

— Ну, ведь Добровольцы орден Св. Николая нашивали, и еще Кресты за Первый Поход…

— Постойте, постойте…, — очень удивился Лацис. — Как же это, Вы сказали, «оказался недостоин»? Вам же, Валерий Иванович, в двадцатом вручили Почетное революционное оружие, пистолет системы Браунинг номер семь, от лица РВС Республики?

— А я его потерял.

— Как же это Вы, батенька…, — довольно поцокал языком Вершинин. — А вдруг его дети бы нашли?

— Не нашли бы. Я его над омутом обронил…, — издевательски усмехнулся я.

Вершинин еще немного помолчал, пожевал сухими губами, потом спросил, чуть понизив сострадательно голос (видно было по всему, что он уже ко мне был душевно расположен):

— Вы ведь, штабс-капитан, верно, были насильно мобилизованы? М-нэ-э… Полагаю, у Вас комиссары семью в заложники взяли?

— Никак нет. Перешел к красным добровольно.

Вершинин выпрямился на стуле, сухо сказал, без всяких эмоций:

— Извольте объясниться.

— Господин…

— Подполковник.

— Слушаюсь. Господин подполковник, известен ли Вам чисто технический термин: «смазать рельсы»?

— Это что-то…железнодорожное?

— Так точно-с. Это берутся пленные красноармейцы, человек двести-триста, и приколачиваются к шпалам…

— Как это — приколачиваются? — не понял меня Вершинин.

— Гвоздями-с. Пробитыми сквозь руки и ноги. Так, чтобы тело лежало на рельсах. Лицом вверх. Потом в рубку паровоза поднимаются господа офицеры и пускают машину. Медленно так, медленно… Чтобы люди все видели, слушали ХРУСТ и крики, осознали, что с ними делают… Кто из красноармейцев сумеет с мясом и обрывками костей вырвать конечности и выскочить из-под колес, тех потом не убивают. Смеются — мол, это их Господь спас…(Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Редактора).