Когда директор, осторожненько прикрыв за собой двойные двери, оставил на наедине, товарищ Лацис с неуловимой змеиной грацией перетек за директорский стол, уверенно, по-хозяйски открыл роскошный кожаный бювар, подаренный вскладчину Петровичу на пятидесятилетний юбилей, достал из него лист писчей бумаги номер два, взял из высокого малахитового стакана химический карандаш и пододвинул все это на мой край стола:

— Присаживайтесь по удобнее, Владимир Иванович. И давайте, не торопясь, подробненько, опишите ваши контрреволюционные действия.

— Никаких контрреволюционных действий я не вел., — К счастью, мой голос почти и не дрогнул. — И ничего я писать не буду! И вообще, вы сами-то кто будете?

— Вам же сказали — я из Органов. Внутренних! — внушительно произнес Лацис, слегка удивившись моей тупости. Два раза ему представляться пришлось!

— Внутренние органы, они ведь разные бывают… Печенка там, селезенка, прямая кишка опять же…, — плоско пошутил я, испуганный собственной наглостью.

— Ты что же, вражина, наши славные Органы задницей считаешь?! А работники Органов тогда — кто?! — как Лацис оказался рядом со мной, я так и не понял. Вот, ведь только секунду сидел напротив меня за столом — и вот его желтые тигриные глаза смотрят мне прямо в душу…

— Какой я тебе вражина?! — еще больше, до цыганского пота, испугался я. — Я советский человек! И НЕ СМЕТЬ со мной разговаривать в таком тоне!

— А то что будет? — с интересом спросил меня мигом отстранившийся чекист.

— Уебу стулом., — доверительно сообщил ему я, сам при этом замирая от смертного ужаса.

— Ишь ты какой… Смелый, да?

— Какой уж есть. — пробурчал в ответ я.

— Н-ну ладно… смелый. У Колчака служил? — резко спросил мой визави, точно нож под ребро воткнул.