— Racaille! Salaud! — закричал совсем рядом с повозкой грубый мужской голос.

Я машинально перевел высказывание, как ругательство, что-то вроде: «Ах, ты скот, негодяй». Ругался какой-то здоровенный малый в форме гренадера на тщедушного русского мужика с жидкой бородкой, нагруженного поклажей, как хороший мул. Кто по званию этот строгий военный я определить не мог, так как во французских знаках различия не разбирался.

— Я тебя сейчас повешу за ноги! — продолжал по-французски кричать гренадер, с завидным запалом и темпераментом. — Ты куда дел узел?!

Мужичонка медленно от него пятился, втягивая голову в плечи, виновато улыбался и ничего не отвечал, чем еще больше раззадоривал военного. Тот, не дождавшись ответа, видимо, решил если не исполнить обещание, то хотя бы наказать виновного, размахнулся и ударил носильщика кулаком в лицо. У мужика из носа хлынула кровь, но он свою поклажу не бросил и принялся смиренно кланяться. Меня эта сцена сильно задела.

— Pourquoi ne reponds-tu pas? — опять закричал суровый воин, и снова ударил носильщика. Тот, видимо не понял, что гренадер его спрашивает, почему он ему не отвечает, опять стал кланяться, и слезливым голосом ответил совсем на другом языке:

— Прости, батюшка барин, виноват!

И тут у меня в мозгу будто щелкнуло реле, я все сразу вспомнил: и кто я, и как сюда попал…

— Je te tuerai! — взревел француз, хватаясь за саблю.

Однако угрозу убить крестьянина ему претворить в жизнь не довелось, Я соскочил с повозки и пошел прямо на него. Француз уже так разошелся, что меня не заметил и когда я будто невзначай, втиснулся между ним и мужиком, стукнул кулаком меня. Удар без полного замаха, вышел не сильным, но я и не гнался за результатом, с меня хватило и самого факта.

Получив ни за что оплеуху, я остановился и театрально-удивленно посмотрел на обидчика. Однако он, видя во мне штатского, да еще непонятно как одетого человека, вместо того чтобы отделаться вежливым «пардоном», обругал меня самым оскорбительным образом.