Впрочем, когда они начали переговариваться между собой, оказалось что к Кавказу и Грузии, эти парни никакого отношения не имеют. Язык их был певуче знакомым с обилием гласных звуков, скорее всего итальянским. О чем они разговаривают, я не понимал, но жест большим пальцем по горлу, который сделал, покосившись на усатого, лупоглазый, имел только одну трактовку.

Когда они положили рядом со мной носилки, один из итальянцев доложил усачу, назвав его «ле сержент», что все готово. «Ле сержент», оставаясь в отдалении, приказал положить труп, то есть меня, на носилки и только после этого подошел. Итальянцы, не споря, быстро выполнили приказ и, перекатив «тело», положили меня между стволами на ремни. Потом пристроили у меня на груди саблю, подняли носилки и куда-то пошли, петляя между деревьями.

Я, по-прежнему не открывая глаз и не подавая признаков жизни, пытался вспомнить, кто я такой, как сюда попал и вообще что происходит. Однако в голове была сплошная муть, и мне не удалось зацепиться ни за одну самую коротенькую мысль. Пожалуй, единственное, что я в тот момент твердо знал, это то, что я не француз, но мне не стоит этого демонстрировать.

— Posez ca sur terre! — приказал сержант, и итальянцы тотчас опустили носилки на землю.

Я вспомнил угрожающий жест лупоглазого и незаметно взялся правой рукой за рукоять сабли, придерживая левой ножны. Итальянцы, опять переглянувшись, повернулись к сержанту и одновременно схватились за свои тесаки. Тот быстро отступил назад и рванул с плеча ружье. Лупоглазый, не ожидая, когда он его снимет, бросился мимо меня на француза, норовя всадить ему клинок в живот.

Пока на меня не обратили внимания, я успел вытащить саблю и, привстав, направил ее нападающему в грудь. Тот напоролся на острие, вскрикнул, отшатнулся, и, зажимая рану руками, повалился на землю недалеко от меня. Сержант к этому моменту уже успел справиться с ружьем, взял его наперевес и кинулся в атаку на красивого парня с черными курчавыми волосами.