Чуда не произошло. Император умирал. И так он держался поразительно долго. Почти все, кто был рядом с ним в тот день и кому не сделали пересадку, уже умерли. Криспина приходила редко. В первые дни Руфин справлялся о ней, требовал, потом звал, потом умолял, в телефонной трубке будто издалека звучал ее голос, равнодушный и какой-то механический. Явилась Мелия, первая его супруга, долго сидела у постели и молчала. В конце концов он прогнал ее. Мелия постоянно говорила об Александре, и, глядя на нее, Руфин видел перистиль, залитый зеленым светом, и пурпурные пятна крови на полу, и тело Цезаря, изуродованное смертью, почти уже не человеческое, будто сломанное посередине.

Но сегодня Руфин потребовал, чтобы Криспина пришла. И она не посмела отказаться. Он все еще император. Красивая, полнотелая, немного бледная, она смотрела на Руфина пустыми глазами, и в них не было ни сочувствия, ни жалости — одно равнодушие.

— Почему не приходишь? — спросил Руфин.

— Посещать облученных опасно. — Она даже не нашла нужным скрыть истинную причину своего отдаления.

— Боишься? — говорить ему было трудно: язык и губы опухли, Руфин с трудом выталкивал из отекшей гортани слова.

— Я и так рисковала, пытаясь зачать наследника сразу после родов. Но ты не смог ничего сделать! — В ее голосе звучал гнев. — Не смог даже назначить нашу крошку своей наследницей! Она самый прекрасный, самый лучший ребенок в мире. А ты…

— Это невозможно, — прохрипел Руфин. — Я не могу нарушить закон.

— Тогда о чем нам говорить?

— Хотел проститься.

— Прощай, — сказала она равнодушно.

— Поцелуй на прощание, — попросил Руфин.

— У тебя губы распухли… — Она брезгливо передернула плечами.

После ее ухода в воздухе повис терпкий запах духов. Он смешался с запахом лекарств, превратившись в отвратительную тошнотворную смесь.