— Нелюбовь — это тьма. Прежде я этого не знал. Теперь знаю.

— Ты любишь говорить о прежней жизни? — спросила она. Она любила. Прежняя жизнь с некоторых пор начала казаться вполне сносной. Если не задумываться о том, что происходило с людьми на тайной арене в подвале. О тех, кто в подвале, никогда не надо думать. Это первое правило жизни. Правило, о котором нигде не пишут. Думал ли гений о подвалах, когда был гением?

— Предпочитаю говорить о настоящем. — Подвалы его не интересовали.

— Боишься открыть свои тайны?

— А ты что делала в прежней жизни?

— Тоже писала стихи.

— Так неинтересно. Жизнь меняется, а ты — нет. Я не люблю константы. Ты жалеешь о прежней жизни? Той, в которой у тебя был гений, как щит, а в Империи все было предопределено на много лет вперед.

— Никогда! — воскликнула она излишне возмущенно, потому что на самом деле иногда с тоской вспоминала прошлое.

— А я жалею, что рассечен на две части полосой времени. Я бы хотел быть гением или человеком. Но быть и тем и другим невыносимо.

Он усмехнулся тому, как ловко поддел ее на крючок вопроса. И совсем ни к чему так было горячиться. Достаточно немного подумать, чтобы ответить красиво, а не брызгать эмоциями, как неумелый оратор слюной.

— Проводишь меня? Нынче гениев многие ненавидят. Можешь отказаться — я не обижусь.

— Я провожу, — пообещала она. Ей очень хотелось расспросить его о прошлом и хотя бы на словах насладиться восхитительной жизнью высшего существа. Но почему-то она не посмела — почудилось, что гений не хочет говорить о том, что утратил.

Норма Галликан смотрела на протянувшиеся через двор клиники две очереди. Одна была длинная, другая еще длиннее. В первой люди были мрачны, но как-то поверхностно, будто надели старинные маски актеров трагедий. Чужое горе лишь коснулось их и опалило, привело в смятение и заставило прийти в этот просторный двор к двери с надписью «лаборатория крови».