— Кормящей матери нельзя находиться в этом здании, — назидательным тоном произнесла Норма.

— У меня нет ни капли молока. Пропало. Теперь у Постума кормилица. Пусть ест. А здесь…

— Но ты приходишь «грязная», даже после мытья от тебя продолжает исходить излучение. И ты облучаешь своего малыша.

— Я могу с ним не видеться.

Норма обернулась и посмотрела в упор на Летицию. У бедной девочки белое неподвижное лицо с остановившимся взглядом. И нелепая улыбка на губах.

«Вид свежеповешенной», — подумала Норма Галликан, и сердце ее сжалось, потому что она сама в молодости пережила нечто подобное и очень хорошо знала, что значит — потерять навсегда.

Чтобы смотреть, Летиции приходилось делать усилие. Чтобы открывать рот и говорить — тоже. Только шагать ей было легко. При этом ее охватывало чувство, что движение приближает ее к Элию. Летти не знала, откуда появилась эта иллюзия. Но она возникала всякий раз, стоило ей отправиться на прогулку. Она бродила по улицам час за часом, порой с утра до вечера. Охранник, старый фрументарий, приставленный к Августе, следовал за ней повсюду, а вечерами, поминая Орка, заклеивал пластырями мозоли на пятках. Когда быстро сгущались сумерки, так же быстро перетекая в ночь, мнилось старому фрументарию, что являлось вокруг головы и плеч Летиции платиновое сияние, являлось и тут же пропадало. Сияние это все больше и больше тревожило старика. Он опасался, что свечение могут заметить ловцы. Но он напрасно предостерегал Летти, уговаривал сидеть дома. Она его не слушала. Она мало кого слушала теперь.

— Ты меня коришь, а сама, беременная, разгуливаешь по клинике, — Летиция ткнула пальцем в огромный живот Нормы Галликан.

— Для него излучение не опасно.

— Ты так говоришь, будто там не ребенок.

— А там на самом деле не ребенок. — Норма странно улыбнулась.

— Хочешь его убить? — Летиция изумленно открыла рот.