Привлеченные шумом на половине царевны, взошли туда Иоанн Иоаннович и сопровождавший его неотлучно Борис Годунов. И тут зрелище рыданий сокрушенной супруги совершило то, что прежде не давала подвигнуть царевичу сыновняя почтительность. Он осмелился попрекнуть отца своего в излишней суровости. Иоанн Васильевич ужасно рассердился и закричал: «И ты злоумышляешь на меня, как последний из бояр моих!» В жестоком гневе своем он даже хотел ударить тростью по голове любимого сына. Но Борис Годунов, ставя жизнь наследника царского много выше собственной, и не желая, дабы свершилось ужаснейшее из мыслимых злодеяний, бросился между отцом и сыном, и жезл царский пронзил преданнейшее сердце, что билось в среде слуг государевых. В ту же минуту Борис упал, обливаясь кровью. Горько пожалел Иоанн, любивший Бориса не менее родного сына, о содеянном, но было поздно. Через четыре дня верный, благородный и добрый боярин, коему суждено, возможно, было стать самой недежной опорой престола, кротко скончался на руках царя, умоляя лишь об одном – дабы не была оставлена попечением его единственная малютка-дочь, явившаяся на свет едва ли не не в самый скорбный день кончины родителя своего.

Ужасно было отчаяние Иоанна! Никто не думал тогда, что печальный государь в немой горести сидевший над телом воспитанника, был тот же грозный Иоанн, перед которым дрожали и подданные, и чужеземцы. Иоанн чувствовал, что это ужасное несчастье ниспослано ему как некое предупреждение – ведь если бы не самопожертвование Бориса, он мог бы собственной рукой сразить наследника своего. Приняв сие за небесное знамение, указующее ему на бесчисленные жестокости его, сокрушенный царь укрепился мыслью оставить престол и кончить жизнь в монастыре, приняв постриг и затвор в отдаленной Соловецкой обители, славной суровым уставом, дабы ничто не могло напомнить ему о мирских соблазнах.