И никакая идея так меня и не посетила. Я был несколько разочарован. Кое-какие из моих лучших романов родились в поездах, самолетах и на кораблях, потому что никто не мешает, да и я сам никуда не могу удрать, поскольку идти-то некуда. На этот раз ничего из этого не вышло. Все время, пока поезд волочился по мокрой и пустынной зимней английской равнине, я сидел, держа табличку перед собой и приготовив стилос к незамедлительному действию. Но даже и тогда, когда мы въехали в тоннель, поверхность таблички оставалась девственно чистой.

Творческий ступор случался в моей карьере уже не в первый раз. Это как бы профессиональная болезнь любого писателя. Но на этот раз было паршивей всего. Я ведь и вправду возлагал большие надежды на «Ослиную олимпиаду», даже рассчитывал, что она выйдет в свет как раз в те чудесные дни, когда Олимпийцы лично появятся в нашей Солнечной системе, что само по себе будет шикарной рекламой, и книжка разойдется сумасшедшим тиражом... А что самое паршивое, я уже растратил весь аванс. У меня оставался кое-какой совершенно скромненький кредитец.

Уже не в первый раз я стал подумывать над тем, как бы оно было, если бы мне заняться другим делом. Пойти, например, на государственную службу, как хотел мой отец.

Впрочем, особого выбора у меня и не было. Родился я в трехсотую годовщину с начала покорения космоса, и мать рассказывала, что первым сказанным мною словом было «Марс». Еще она говорила, что это вызвало некое недоумение, так как она сразу же подумала про бога, а не про планету, и они с отцом стали серьезно подумывать, а не послать ли меня по духовной линии. Но когда я уже научился читать, все прекрасно знали, что я свихнулся на космосе. Как и большинство ровесников (тех, что до сих пор любят мои книги) я воспитывался на отчетах космических экспедиций. Мне исполнилось чуть больше десяти лет, когда были получены первые снимки с зонда, посланного к Юлии, планете, кружащей в системе Альфы Центавра.