Непроизвольно подчинившись собеседнику, Янек вытянулся на постели и зажмурился.

— Со скольких лет ты себя помнишь абсолютно четко? — спросил Басов.

— С четырех, кажется, — неуверенно ответил Янек.

— Вспомни что-нибудь, — попросил Басов.

В мозгу Янека всплыл самый ранний эпизод из жизни, который он помнил. Не эпизод даже, а запечатлевшаяся в сознании картинка. Ему четыре с половиной года. Он сидит на траве посреди залитой солнцем поляны, а неподалеку от него дядя Войтек колдует над барбекю. Отчим и мачеха выгружают бутылки с пивом и всякую снедь из гигантского багажника «лупоглазого» «мерседеса» пана Басовского.

Басов положил ладонь левой руки на лоб Янеку, и картинка в сознании мальчика вдруг ожила. События побежали… назад. Янек вдруг вспомнил то, что, казалось, уже давно и прочно забыл: как заехал к Гонсевским в тот день дядя Войтек, как они вместе ехали по Варшаве и как долго искали место для пикника. Потом в голове пронеслись месяцы ожидания милого дяди Войтека. Вспомнилось, как впервые пан Басовский привез его в дом Гонсевских и о чем-то долго разговаривал с будущим отчимом на непонятном и незнакомом (!) языке с многочисленными «ш» и «пш».

Потом картинка поменялась. Они ехали в каком-то допотопном поезде. Совсем маленький Янек сидел на мягкой полке, играя подаренной ему Басовым яркой игрушкой, а напротив, умильно глядя на малыша, сидели Чигирев и Алексеев.

Картинка снова изменилась. От остроты воспоминаний Янек вздрогнул. Он сидел на руках у Басова посреди большой комнаты с бревенчатыми стенами, длинными скамьями, стоящими вдоль стен, и маленькими слюдяными окошками. Рядом лежали три тела в русских кафтанах. Низкая дверь в ближайшей стене открылась, и в нее вошел Чигирев с окровавленной саблей в руках, в залитом кровью кафтане, широких штанах и сапогах. Борода Чигирева была всклокочена, а в глазах читалась боль.