-- Что, не пускают?

Она уже не верила, что кто-нибудь в мире может помочь ей, и поэтому не ответила.

Иван Максимович погладил ее вздрагивавшую голову.

-- Ты в каком классе?

-- В пятом, -- глухо ответила она, не отрываясь от лестницы.

-- А пускают с восьмого! Это же на билетах написано. И сказала бы, что в восьмом!

-- Она не поверит...

-- А ты зачем пошла через главную дверь, где она стоит? Прошла бы сбоку, где одна билетерша.

Девочка еще крепче прильнула к лестнице.

-- Пойди тихонько через дверь, которая сбоку. А я издали погляжу.

-- Она меня запомнила. Я ей сказала...

-- Что ты сказала?

-- "Неужели вам не жалко людей?"

-- А она?

-- "Жалко... -- говорит. -- Поэтому пойди и продай билет".

Затишье, которое наступает в неизлившемся детском плаче, всегда бывает лишь передышкой. Неизвестно, думала ли уже сейчас девочка о театре и о спектакле, -- в ее душе господствовало чувство несправедливой обиды.

-- Я ее спросила: "Что случится, если я посмотрю эту пьесу? Ну что случится?..."

-- А она?

-- "Когда-нибудь ты поймешь!..." А я этого никогда не пойму.

Девочка, отпрянувшая было от лестницы, опять прижалась к ее перекладине.

-- Я тебя через служебный вход проведу, -- сказал Иван Максимович.

Девочка неохотно расставалась со своими переживаниями.

Он объяснил ей, что через служебный вход проходят артисты, и главный режиссер, и он сам, директор театра. Тут девочка оторвалась от лестницы и взглянула на него недоверчиво. Он не был похож на директора: ни роста, ни статности, ни уверенности в движениях.

Он понял ее взгляд. И тихо сказал:

-- Через пятнадцать минут начинается. Идем, а?

Они прошли мимо дежурной. Лица ее почти никогда не было видно: только лоб и очки. Она всегда читала газету и сообщала последние новости.