Неожиданно император улыбается:
– А с кем ты. Коля, воевать собрался?
Холодею, но, тем не менее, собираю мужество в кулак и отвечаю:
– Так, батюшка, время покажет. Давно ли граф Лев Николаевич Толстой Севастополь защищал? Или генерал Скобелев на белом коне просто так, от нечего делать скакал? И не вы ли, батюшка, давеча заявили, что у России только два союзника, её армия и флот?
– Правильно мыслить стал, Коля! Почаще бы тебя такие молнии били, глядишь, и на тот свет спокойно уходить можно будет…
Он смахивает ручищей предательскую слезу из уголка глаза, потом, словно спохватывается.
– Если ты от молнии сией так поумнел, то, что с 'гессенской мухой' делать будешь?
Молча показываю ему на камин, в котором догорают остатки надушенных писем, Александр Третий выхватывает взглядом недогоревший конверт и опять, только уже совсем добродушно рокочет:
– Поумнел, сын, поумнел…
Поднимается, подходит ко мне, с размаху хлопает по плечу, благо мы одни, и лишних глаз нет:
– Если на манёврах себя покажешь – будет тебе дело! Займёшься, полезным для Державы.
– Чем, батюшка?
– Узнаешь. Сначала службу отслужи…
Его Императорское Величество уходит, донельзя довольный, я остаюсь один в пустом кабинете и долго смотрю на догорающие в камине языки пламени… Что нужно ДЕЛАТЬ, я знаю… Не один месяц на форуме обкатывали программу 'если бы…'. Другое дело – ДАДУТ ли мне? Впрочем, волков бояться – в лес не ходить!
Глава 4.
Чёрт, как же неудобно то, а?! Заправляю левую руку, как обычно. То есть, большой палец за ремень, вот, вроде и незаметно, что я полукалека. Хотя второй рычаг – ого-го! Перекачан до безобразия. Ладно. Надо дела делать. Привыкли они тут всё не спеша, качественно, как говорится – с чувством, с толком, с расстановкой. С одной стороны, это хорошо. А с другой – надо приучать этих ребят к другим темпам жизни. Хотя… Удар молнии повлиял на меня крайне положительно – я начинаю чувствовать руку… неужели мне повезёт, и она восстановится? Фантастика, однако… Выхожу из кабинета. Мамочки мои! Да что это такое – стоит целая толпа аборигенов, в шитых мундирах и смотрят на меня, открыв рот. Невольно с моего языка срывается: