— Бог в помощь! В этом тебе никто не помеха, а за гибель в бою с нехристями все грехи спишутся, — мрачно усмехнулся ветеран-пограничник, его морщинистое лицо, уже обожженное солнцем Палестины, при свете костра казалось кирпично-красным, — сразу в рай попадешь безгрешным, как младенец, утонувший в крестильной купели, прямо к своему сэру Мэрдоку, упокой, Господи, его душу!

— Аминь! — отозвались вразнобой скотты. Их размашистые крестные знамения в точности странно повторяли позиции классической защиты палашом: верхнюю, нижнюю и две боковые, вот только клейморов в руках не хватало.

Эдвард все стоял, ожидая каких-то упреков, но Алан просто потянул его за руку:

— Чего стоишь, садись есть…

— Дурацкая смерть! — с чувством сказал кто-то. — Столько боев прошел, и у нас, на границе, тоже…

— Где это вы видели не дурацкую смерть? — вздохнул как-то сразу притихший Алан. — На, держи! — он протянул Эдварду оленью ногу. — Я решил, грешным делом, что ты к коноводам без ужина ночевать отправился. А ты, значит, по голове получил?.. Болит, да? А есть хочешь?

— Хотел, пока с тобой снова все не вспомнил. — Эдвард через силу начал жевать. Аппетит пропал начисто.

— Алан! — он опустил оленину. — А Годрит-то, Годрит… Он долго мучился? — одна смерть почти заслонила собой другую.

— Пока несли, еще хрипел, а как лекарь стрелу выдернул — кровь из горла струей — десять минут и конец. Монахи его там с другими положили… Я пошел вас искать, да тут все стихло… — Алан скрипнул зубами и растер слезу по рыжей щетине. — Эх! Годрит меня маленького верхом ездить учил!

— Плачь, не плачь, а назад c того света никого уж не воротишь, как Христос Лазаря… Нате, ребята, примите за упокой, — еще один гайлендер протянул Алану кожаную флягу и роговую походную чашку.

Алан плеснул в нее вина, выпил одним большим глотком, передал посуду Эдварду и утер рукавом губы.