— Эвон, как баешь, Колимог… Зря.

— Да ты ж, поди, и крови человечьей боишься? — не унимался старец. — У вас, облакогонителей, и жертв-то путевых нет.

— Да как это нет? — Молодой волхв не на шутку разволновался. — А моления о дожде, что ж, думаешь, так просто проходят? Ежели засуха, петухами да лошадью не обойдешься — случается, требуют боги и человека.

— Вот именно, что «случается», — засмеялся Колимог. — А тут, чую, другая тебя работа ждет.

— И что ж с того? Да нешто я…

— Успокойся, друже, — пухлый Кувор положил Войтигору руку на плечо. — Колимог-волхв не обидеть тебя хочет. Сомневается — а ну, как рука у тебя не набита? Ведь дела нас ждут великие…

— А ты не сомневайся, Колиможе, — шмыгнув носом, жрец стряхнул налипший на веки снег. — К тому ж… — он бросил быстрый взгляд на Кувора, — …чаровники тоже не особо-то человечьими жертвами славятся.

— Не скажи, — желчно расхохотался толстяк. — Меня сам Дир-князь знает!

— Да неужели?

— Ну, может, и подзабыл уже. — Вздохнув, Кувор потеребил за рукав старца: — Куда идем-то, брат Колимог?

— В корчму Мечислава-людина, — обернулся к нему старец. — Таковую ведаешь ли?

Круглолицый волхв усмехнулся:

— Еще бы не ведать…

А снег все шел, мокрый и мерзкий, смешивался с растаявшей грязью, делая непроезжими пути-дорожки, вот уж верно говорят — нет хуже оттепели в сечень-месяц. Да, что и говорить, и январь-то стоял не особо морозный, а тут, к весне ближе, совсем задождило, как и сказано — «прольет Велес на дороги — зиме убирати ноги»!

Над усадьбой, затерявшейся в лесу у Глубочицы да Притыки, стоял густой туман, мокрый снег тяжело оседал на крытой камышом крыше вросшей в землю избы, облипал раскидистые ветви старой березы, что росла на заднем дворе, за амбаром, густым ноздреватым слоем покрывал узкую, расчищенную к воротам дорожку. Пусто было во дворе, даже пес не высовывал головы из будки, только лишь в хлеву, у амбара, глухо мычали коровы.