В избе было темно, душно — от протопленного не так давно очага тянуло дымом. Покряхтев, поднялась с широкой лавки простоволосая баба с грубым, словно высеченным из камня лицом — крепкая, высокая, словно башня. Схватила стоявшую на столе рядом с лавкой крынку, отпила.

— Добрый квасок, — глянула за очаг, где у стены сонно ворочался кто-то. — Эй, Вятша! Хватит почивать, парень. Иди-ка лучше снег от ворот покидай, инда, чую, ни пройти, ни проехать будет. Ну, что лежишь? Подымайся, кому говорю?

— Встаю, встаю, тетка Любомира, — потянулся за очагом молодой парень, почти отрок еще — светлорусый, светлоглазый, жилистый. Почесал рукою под сердцем, там, где синело изображение волка, глянул в полутьме на хозяйку. — Отвернулась бы, тетка. Оденусь.

— Фу, — фыркнула та. — Да чего я там у тебя не видала?

Однако отвернулась, подошла к волоковому оконцу, убрала ставенку — с улицы сразу пахнуло сыростью. Вятша поежился, натягивая рубаху. Любомира искоса глянула на него — ладный парень вырос. Живет блудом с Лобзею, приживалкой, что отправлена третьего дня в Киев, к Мечиславу, как тот и наказывал. Эх, Мечислав, Мечиславе, чтой-то долгонько тебя не было! Любомира, вздохнув, ухмыльнулась. А может, и не надо никакого Мечислава? Эвон, Вятша-то… Жаль, Лобзю любит… Так, а Онфиска-то чего дрыхнет? Любомира посмотрела в другой угол:

— Эй, дева! Животина кормлена ли? Куча тряпья в углу зашевелилась.

— Кормлена, матушка, — выглянуло из-под волчьей шкуры круглое девичье лицо. — С утречка еще раннего.

— Ну, так все равно не спи, — хмуро распорядилась хозяйка. — Мало ль работы в доме?

Вятша накинул на плечи полушубок:

— Лопата на месте ли?

— А куда вчерась ставил, там и бери, — махнула рукой Любомира. А ведь ладен, парень-то! Эх, если б не Лобзя…