— Прибыл к царю Михаилу с посланием от короля моего, Владислава.

— Так, выходит, ты посол! — хмыкнул в бороду Пожарский. — Что — то почет тебе, друг ситный, не посольский.

— В том не моя вина.

— А ну расступись, расступись! — послышался рядом грубый окрик стременных. — Прочь! Дорогу государю!

— Царь! Царь! — зашептали в толпе.

— Гляди — ка, — пробормотал князь Дмитрий, — а соколок — то наш и впрямь птица немалая, коли сам помазанник божий со боярами прибыл глянуть, как сей молодец меж небом и землей ногами дрыгать станет. Не без подвоха тут дело…

— Заткнуть пасть негодяю! Не внимать речам крамольным! — разнеслось над дубравой. — А ну, разойдись! Разойдись без промедления!

— Кто посмел? Кто слову моему ослушник?! — с запальчивостью юнца выкрикнул государь всея Руси.

Толпа схлынула, не желая подставлять спины под нагайки царской свиты. Лишь казак с пленником да князь Пожарский с воеводою Елчаниновым остались на месте.

— Во здравии ли царь — батюшка? — склонил голову полководец.

Шестнадцатилетний самодержец, без году неделя на престоле, гневно вспыхнул, учуяв скрытую издёвку.

— Во здравии, — буркнул он. — Я велел лиходея сего повесить!

— Может, и велел, — согласился князь Дмитрий. — Да только ж и Господь свою волю изъявил.

Он указал на расколотый дуб с обуглившейся сердцевиной. Венценосный юноша нахмурился и закусил губу.

— Яви милость, великий государь! — склонил голову Пожарский. — Пощади сраженного врага! Ноне ж праздник всего царства Московского — день святого великомученика Георгия Победоносца. Он всем хоробрым воинам заступник.

— Ну а коли сей лях вновь против меня умышлять вздумает? Речами прелестными люд с пути истинного совращать, раздор и смуту в землях русских сеять?!