— А ты мне его отдай. Тем паче дуб и вся землица вкруг него в вотчине Пожарских значатся. Что до смуты — сам догляд за гоноровым поручником учиню. У меня не посмущаешь: раз уж Разбойным Приказом верховожу — вот пусть рубака сей там и состоит. Ежели честно служить будет — то по чести и хвала. А злодеяние удумает — так дыба всегда рядом. Что скажешь, шляхтич? — Князь перевел взор на Францишека Згурского, напряженно слушавшего речи сильных мира сего. — Будешь служить верой и правдой?
— Король Владислав приказал отправиться к их величеству. Велел оставаться под его рукою, пока от своей высокой особы не отошлет. Царь пожелал меня жизни лишить. Если тебе, князь, он главу мою отдаст, то, значит, быть по тому. Службой и жизнью буду обязан.
Царь Михаил недовольно оглядел присутствующих, стихших в ожидании государева слова. Он едва терпел князя Пожарского. Не любил за то, что князя обожало войско; за то, что князь бился с ляхами в часы, когда сам нынешний государь был жалован королем Владиславом в стольники; за то, что, обойдённый царскими дарами в час победы, крохами со стола попотчеванный, старый воин лишь хмыкнул да перекрестился. Ни словом не выразил досады и сожаления!
Боярский отпрыск Михайло Романов — безвестный родич последней, церковным законом не признанной, седьмой жены Ивана Грозного — по родовитости и тягаться не мог с Рюриковичем, ведущим свой род от младшего брата святого Александра Невского. А уж испытывать, чье слово весомее, юному самодержцу было и подавно не резон. Реши сейчас Пожарский кликнуть подмогу — и стрельцы, и жильцы,
— Хорошо, князь. Забирай, — после неловкой паузы вымолвил Михаил. — Быть по сему. В честь праздника исполню прошение твое. Но помни, шляхтич, коли милость мою презришь, коли черным наветом уста испоганишь, ковы злые удумаешь — казню без жалости. Мукой мученической умрешь!
Михаил Романов вперил в помилованного недобрый взгляд. Ему почудилось, будто в глазах пленника прочел он спокойную уверенность — жесткую и безучастную, словно и не государь земли русской, верхом на белом, не темней убранства ангельского; скакуне, стоял пред ним, а убогий ярмарочный шут.