— Это хорошо, Шлитцер, что ты решил впрок о форме позаботиться.

— Как это — впрок? — не понял Жорик.

— А ты разве забыл, что на эти выходные ты лишен права надевать форму для выхода в город?

— Ой… — Жорик так и сел на кровать. — Забыл…

Жорик еще во вторник разозлился на Кольку Сухарева… Почему они сцепились, я уж и забыл. По-моему, из-за того, что тот опять вздумал дразнить Жорика. Есть у Жорика, при всей его непрошибаемости, одно слабое место — он к своей фамилии относится очень трепетно и терпеть не может, когда ее хоть как-то искажают. Даже по-дружески, в шутку, назвать его, скажем, «Штирлицем» или «Шмицером» (знаменитый чешский футболист, кто не помнит) и то не стоит. Хотя вроде бы в этом ничего оскорбительного нет, и звучат они даже почетно. А уж назвать его «Швондером», например, или «Шильцером» — это вообще вызвать бурю. Вот Сухарев и брякнул ему что-то вроде: «Ну ты, Шилькенгрубер, куда прешь!» А Жорик поставил свой поднос с обедом — дело за обедом было, в столовой — взял на ложку рисовую тефтелю и, используя ложку как катапульту, метнул тефтелю Кольке Сухареву в лоб. Ну, дежурный педагог — а дежурил тогда на обеде наш физкультурник — тут же и представил доклад. После разбирательства Жорику вынесли наказание, правда, достаточно мягкое: лишить права выходить из школы в форме в выходные дни. Может, такое наказание выбрали, учитывая, какой он пижон — вроде ничего особо страшного и обидного, а для него чувствительно.

— Забыл, — повторил Жорик. — Ведь уже несколько дней прошло… А может…

— Никаких может, — сурово отрезал Осетров. — Если наказания отменять по желанию провинившегося, то это будет не школа разведчиков, а… — и он, хмыкнув, закончил неожиданным, — бурная парижская жизнь!

Он вообще мужик невредный, и незлой, и справедливый, наш начальник, и всегда может сказать что-то с юморком, вот как сейчас. Но на то он и начальник такой школы, чтобы не допускать никаких послаблений дисциплины. Спорить с ним бессмысленно.