Отбрасываемые башнями тени протянулись до самой Ильинской, к усадьбе, что высилась на углу, напротив церкви Святого Ильи. С крутой крыши над воротами усадьбы свисали длинные сосульки. Снег частью растаял, а частью лежал еще у самого частокола синими ноздреватыми сугробами. По обеим сторонам уличного настила блестели лужи, хорошо хоть сам настил подсох за день, впрочем, грязи на нем меньше не стало.

Разбрызгивая лужи, выехал из ворот усадьбы всадник на вороном коне, провожаемый чернобровой девицей в беличьей душегрее поверх летника лазоревого, как вот сейчас небо, цвета.

— Не езди через реку, Гриша! — крикнула девица вослед всаднику. — Тонок лед-то на Волхове.

Всадник — светловолосый юноша с синими, как море, глазами и пробивающимся над верхней губой пушком — лишь махнул рукой и, повернув к Славной, пришпорил коня. Полетели из-под копыт брызги, задул в лицо свежий апрельский ветер. Повернув, всадник снова оглянулся, щурясь от яркого солнца.

Прошептал про себя:

— Эх, Ульяна-краса, и хотелось бы с тобой подольше… Да только время не ждет — уж больно вести важные. Ничего, боле уж никуда в далекость не соберусь… Однако вот и Нутная.

На перекрестке улиц Нутной и Славной, среди набухших почками верб, гоняясь друг за другом, играли ребята в смешных кургузых тулупчиках. Подъехав ближе, Гриша посмотрел на них с какой-то затаенной тоской — вот так и он когда-то. Подозвал одного из пацанов, вихрастого, в расстегнутом полушубке, без шапки.

— Как звать?

— Федором, мил человек.

— Вот что, Федор. Хочешь пуло?

Глаза мальчишки широко раскрылись.

— Пуло! А что делать-то?

— Видишь церковь Николая Чудотворца?

— Ну.

— Напротив — усадебка небольшая. Спросишь, дома ли хозяин. Понял?

— Угу.

— Ну, коли понял, беги.

Пацан стрелой сорвался с места и вскоре возвратился обратно — да тут и бежать-то было всего ничего: от Славной улицы до церкви Николая Чудотворца едва ль и сотня саженей набиралась.