Ришель: Я не смогла сделать домашнее задание, потому что сломала ноготь, когда ехала в аэропорт, чтобы проводить бабушку в Париж.

Учитель: Все в порядке, Ришель. Сделаешь, когда сможешь.

Возможно, я слегка преувеличиваю — но только слегка.

У меня все наоборот. Мне вечно влетает.

Я: Извините, я не приготовил уроки, потому что вся моя семья погибла. В наш дом врезался самолет, опрыскивающий поля химикатами. В один день состоялось четверо похорон, и у меня не хватило времени на уроки. Но завтра я все сделаю.

Учитель: Очень плохо, Том. Ты должен был предусмотреть катастрофу и оставить достаточно времени на уроки. Мне придется поставить тебе единицу.

У меня такое чувство, что, если с неба свалится стодолларовая купюра, она угодит прямиком в карман Ришель. Или какой-нибудь парень поднимет ее с земли со словами:

«Извините, мисс, вы что-то уронили».

Я же в подобной ситуации, вероятней всего, окажусь в тюрьме по обвинению в краже.

Полицейский: Сынок, я не знаю, у кого ты это украл, но уверен, что деньги краденые. Пройдем-ка в участок. Если тебе повезет, то через сорок лет ты выйдешь из тюрьмы, при условии, конечно, что будешь хорошо себя вести.

Вот так я и сидел, рисуя Ришель и пытаясь слушать мистера Ларсона, когда мой сосед сзади кинул мне на колени записку.

Я осторожно развернул бумажку и прочел ее. Она гласила:

Новое развлечение, встречаемся на углу улиц Верк и Вэттл сразу же после школы. Не ходи в Лесистую Долину. Не ходи домой. Приходи туда или пожалеешь!

Записка была от Ника. Подпись не стояла, но почерк был его. Кто еще способен назвать работу развлечением? Я повернулся. Ник сидел на задней парте и не обращал на меня ровным счетом никакого внимания, притворяясь, что слушает мистера Ларсона.