В таком пакостном настроении я проходил ещё день.

А в четверг Лёшка не пришёл в школу.

Нет, сперва я ничего такого не подумал. Ну, грипп подцепил, бывает. Перед Новым Годом у нас вообще полкласса отрубилось, и нормально. Странно только, что когда, вернувшись домой, я набрал его номер, завыли в трубке длинные гудки. Интересное кино получается. Если он болеет, значит, дома сидит, значит, к телефону подползёт. А если в таком отрубе, что из постели ни на сантиметр, значит, мама его, Лия Семёновна, ответит.

Но никто не отвечал.

Я честно прождал до вечера, потом опять принялся мучить аппарат. И снова тянулось наглое нытьё гудков. Я выждал семь… ещё три… и ещё два… И когда уже собрался класть трубку на рычаг, послышался голос. Так и есть — Лия Сёменовна.

— Алло, а Лёшу можно? — выпалил я в тёмные дырочки.

— Здравствуй, Максим, — узнала меня Лия Семёновна. Она всегда узнавала мой голос. — К сожалению, Лёша сейчас подойти не может. У нас тут всякие неприятности. Завтра в школе увидитесь. До свидания.

И запрыгали в трубке короткие гудки отбоя.

Вот так, значит. Не болезнь, а «всякие неприятности». И Лёшка подойти почему-то не может. Или не пускают его?

Уж не заработал ли наконец Андрюхин вирус?

Но что бы ни натворил электронный гад, родители всё равно в школу погонят. Значит, не в этом дело.

Всю ночь я ворочался, то погружаясь в тягучую сонную одурь, то отчаянным рывком выпрыгивая из неё обратно, в душное слепое пространство комнаты, где то и дело облизывали потолок мутные, дрожащие блики. Было в их дрожании что-то нехорошее. Что-то липкое, гнилое — почти как в моих на кусочки разодранных снах.

Лёшка появился за минуту до звонка, когда я уже был на взводе. И думал, что фраза «сидеть как на иголках» — очень верная. Лет пять назад я как-то и вправду сел — маманя забыла подушечку с булавками на кресле, и надо же мне было именно туда плюхнуться. Но, честное слово, теперешнее ожидание казалось противнее.