Видок у Лёшки был, надо сказать, впечатляющий. Под левым глазом расплывался тёмно-лиловый, с жёлтым ободком фингал, возле уха пластырь, два пальца левой руки замотаны в марлевую повязку.

Народ прямо пасти разинул. Такого от тихого батана никто не ждал.

— Кто взлез на тебя, о Ёлка-палка? — вякнул Алик Шувиленко, наш остряк-самоучка. Пришлось, перегнувшись через парту, залепить ему щелбан.

— Закрой поддувало, козёл, — ласково посоветовал я ему. — А то распишу ещё красивше.

Лёшке, само собой, было неприятно это всеобщее возбуждение. Он тут же принялся доставать из чёрной своей сумки тетради, учебник по русскому, пенал. А когда вытащил всё нужное для школьного счастья хозяйство, хмуро уставился в тусклый пластик парты.

— Лёшь, что случилось-то? — шепнул я ему. — А то я уж тут прямо как рыжик маринованный. И мама твоя ничего не говорит.

— Да у нас, понимаешь… — нехотя начал он.

Но его грубо прервали.

— Кажется, Ёлкин с Огрызкиным забыли, что сейчас урок? — точно надоедливая муха, загудела русичка Нина Васильевна. — Парламентские ваши дебаты можете после школы устраивать. А сейчас, милые вы мои хорошие, ещё один звук из вашего региона — и дневнички на стол!

И лишь когда проползли эти бесконечные сорок пять минут всяких там синтаксисов и пунктуаций, Лёшка смог рассказать, что с ним стряслось. Ясное дело, всяким разным страсть как захотелось подслушать, но я живо отправил их до ветра. Тоже козлы, нашли бесплатный цирк.

Мы стояли на последней лестничной площадке, выше которой лишь чердак. Спокойное место, тихое.

— Ты понимаешь, — медленно, словно прислушиваясь к чему-то в себе, заговорил Лёшка, — сижу я в среду за компьютером, играю в Doom. А время три часа, родители, естественно, на работе…

Он говорил долго и сбивчиво, и мы, конечно, опоздали на следующий урок, на биологию. Но Марина Павловна тётка хорошая, по таким делам не выступает. Лишь прищурилась и сказала: