Пегая голова бармена просунулась в дверь. Мутноватые ехидные глазки нашли Дона. Кривой слева направо рот под тончайшими сутенерскими усиками покривился справа налево.

— Пора, Дон, голуба, пора. Народ ждет. И все уже заказано. Слышь, Дон?

— Подождет, — отмахнулся Дон и потянулся. — Пусть помучаются минут пять, не повредит. Как ты сегодня полагаешь?

— Прямо тебе скажу, парень, — тебе виднее, ибо рыло твое, — сказал Мак. — Эля хочешь? Вижу — хочешь. И для души и для дела.

— Давай. Только не слишком холодного. Так, чтоб в самый раз. Эля — для души, не слишком холодного — для дела.

Мак исчез и тут же вернулся с огромной кружкой, над которой тихо шелестела пышная белая шапка пены. Кружек с крышками Дон не признавал. От комнатушки Дона до стойки Маку было три с половиной шага, эль для Маллигана стоял наготове, и разговор их носил действительно ритуальный характер, ибо повторялся добрый третий год из вечера в вечер шесть раз в неделю.

Дон отхлебнул. Дон отхлебнул. Эль был в самое то: слегка горьковатый, темный, пахучий. И не слишком холодный, ровно в той мере, чтобы не повредить голосовым связкам. Дон отхлебнул, потом отхлебнул Музыкальный Бык, потом большой ирландец Мбык Маллиган отхлебнул, и кружка стала пуста.

— Вот и вся твоя душа, Дон, прямо тебе хочу сказать, — промолвил бармен Мак, с удовольствием за Быком наблюдавший.

— Ну с чего ты взял, что вся? — спросил Дон, стирая со щетины на верхней губе пену. — У меня дома есть еще музыкальный ящик, а к нему почти сорок тысяч пластинок.

— И у тебя волосатая грудь, в каждом глазу по молнии и член сорок сантиметров.

Бык ухмыльнулся.

— Двадцать два, — сказал он. — Быку чужого не надо. Что там сегодня за народ? По фирме-то не-нет?

Музыкантский сленг бармен Мак знал вполне.