Толпа валит все ближе. Она вырывает ручки, вышибает двери. Визг очередной крысы — и опять только рев толпы.

Я не могу. С толпой — не могу. Но…

Там же с ними Юрик. Он совсем еще дурной. Он буквально недавно понял, что такое "бесконечность". После этого он лежал на своей кровати неделю, свернувшись клубком. Капельницы — это как положено. Если и умирают у нас дети, то не от голода или жажды. Юрик только вчера вернулся в класс, худой и бледный.

Там с ними Витек. Витек был один из старших. Он пытался спорить, приводить примеры, сочинять какие-то доводы. Я ставил ему отличные отметки именно за это — он хватался за любую оговорку, за любое темное пятно в истории…

Там Ирка. Огненная Ирка, вскипающая от любой несправедливости, считающая весь класс, да что там класс — весь поток — своей родней. А за родных умрет. Любой промах в оценке, любое занижение — ох, это уж не надо, сто раз предупреждал всех! — она летела на разборки, как фурия, как богиня войны.

Там Женька. Совсем еще пацан, маленький, недавний. И при этом болезненная честность. Это он сказал Историку, что не верит. Встал и тихо сказал. А потом Историк сидел у меня в кабинете, мы пили с ним коньяк, который я достал из сейфа, а он все повторял, что вот же, собака какая, чувствует, наверное. Потому что и сам Историк уже не верил…

Историк был на четвертом этаже. Там уже тихо. Нет больше Историка. И воспитателей нет, кто не успел сбежать. Нет Математички… Я думал, женщин они не тронут…

Да! Да! Я ждал всего этого! Не может быть иначе! Когда-нибудь взрыв должен был состояться.

Но я думал, что женщин они все-таки не тронут. При всем том, что с женщинами… Но толпа пустила впереди девчонок. Женщин просто разорвали.

Кровь. Они попробовали кровь. Теперь остановить толпу можно только экстраординарными средствами.