— Ну? Ты понял, что я тебя сегодня спас? Мог хотя бы из простой вежливости поблагодарить…

Черт, курить-то как хочется. А ведь почти бросил. Спортом стал заниматься, качаться, мышцу наращивать, готовиться к боям и схваткам.

Ага. Пришло то время, к которому готовился.

И с кем воевать? И кому нужны эти мышцы?

А сын молчит.

— Ну, чего ты молчишь? Или болит что?

Да нет, болеть вроде не должно ничего. Вовремя вырвались. Теперь витамины, витамины, витамины и питье. А там, как выправится совсем, можно будет и в экспедиции начинать выезжать.

— Она плакала…,- вздохнул мальчишка, смотря в угол.

— А вот я не плакал. Честно? Я смеялся. Я говорил: представь, что все кончилось, что все — гигнулось с треском сикось-наперекосяк и в мелкие дребезги… Представь, говорил я. А она уныло ныла: как ты можешь, как ты можешь… Могу! Я все могу! И вот это все я давно ждал. Ждал и готовился. А унылые умерли или умрут в ближайшие дни. Надо быть оптимистом, понимаешь? Надо везде находить хорошее…

— Хорошее? — нехорошо так спросил, со смыслом.

— Да, хорошее. Вот ушел я тогда. И это было хорошо. Никто больше не маячил впереди, не загораживал простор своей спиной. Не давил своими мыслями, не доводил до слез. Денег вам хватало — я оставлял. Жить было на что. Так в чем дело-то? О чем мы тут болтаем?

— Она любила…

— И я любил! А еще я любил жизнь. Вот — живу. Даже теперь живу. Посмотри, посмотри, — затряс он сына за плечо, замотал, как куклу. — Оглянись вокруг! Ну? Какие еще слезы? Какие тут могут быть ненависти? Вот есть я и есть еще ты. Я за тебя сегодня людей убивал, между прочим. И еще убью, знаю. У меня есть еда. Есть убежище. Оружие есть. Я выживу. Но я выживу вместе с тобой. А потом когда-нибудь ты будешь один, без меня, или с кем-то, кто придется тебе по душе, с кем тебе будет легко. А со мной ей было тяжело, понял?