Вот ведь упорный какой. Молодец, весь в меня. Глазами сверкает, но видно, что понимает все. Еще бы не понимать. Вон там был город. Оттуда примчались на двухколесном. Вон там — аэропорт раньше был и воинская часть. Там теперь воронки одни. А здесь какой-то давно развалившийся колхоз и бетонные коровники. Пустые, с ржавой арматурой в стороны, с дырявыми крышами, без окон и дверей, давно выдранных на дрова. Тут можно было пересидеть, поглядывая по сторонам. Прислушиваясь. Мало ли кто еще гуляет по окрестностям, кто едет следом, кто следит.

— Помолчим теперь немного. Послушаем ветер. Понюхаем воздух. Мой Боливар может вынести только двоих, понимаешь? Только меня и тебя. И все.

— Дашь мне пистолет?

Ну, вот, нормально все. Пацан ожил. Теперь можно будет и "на базу".

— На, возьми. Там предохранитель сбоку, если что…

— Я знаю.

Выстрел прозвучал неожиданно звонко, ударив по ушам, отразившись эхом от высоких бетонных стен.

— Ты…

Еще выстрел. И еще один.

— Она все равно плакала. А мой Боливар вынесет только двоих. Сам так сказал…

Все-таки он был настоящим сыном своего отца.

Совсем не страшно

Это совсем не страшно, когда начинаешь действовать.

Когда, улыбаясь, втыкаешь нож в глаз неизвестному водителю. Втыкаешь глубоко, до хруста. В кино показывают, как режут горло. Но это какой же остроты нужен тогда нож? А так — наверняка. И крови гораздо меньше. Он сначала дергается, пытается встать, или, наоборот, рвануться и уехать. Руки и ноги напрягаются сначала, а потом разом слабеют. И как будто из человека вынули скелет — сразу становится бесформенной ватой. Тяжелой ватой. Текучей ватой. Стекает вниз, на руль, под сиденье, и надо дернуть скорее дверь, чтобы он сам вывалился под колесо.