- Ну а мне не все равно, - откликнулся его собеседник. - Сейчас я в оркестре Большого театра, составили все-таки из оставшихся. Работаем по соседству - в Экспериментальном. И оркестр играет, и публики - полон зал. А что будет, когда наши к Мазилову отойдут?

- Не отойдем мы к Мазилову, Михал Михалыч, - вмешиваюсь я. - У нас в редакции два военспеца сидят. Они бы вам объяснили, что фронт под Можайском, а не в полуверсте от Москвы. Тысячи самолетов к Москве рвутся, а пропускаем мы их только поштучно. Да еще сбиваем где-нибудь на окраинах города.

- Был случай в истории, когда Москву сдали, Вадик, - мнется музыкант. Страшно мне. По-соседски говорю: страшно.

- А вот до такой степени пугаться не следует: сквозь закрытую дверь слышно. - Это выходит из своей комнаты, присоединяясь к курильщикам, седой, коротко стриженный человек в морской тельняшке. Это командир ремонтирующегося в Мурманске бронекатера, приехавший по командировке в Наркомат обороны. Семья у него где-то в эвакуации.

- Не пугайтесь, дружище, - повторяет он, - я и без Вадиковых военспецов вам скажу, что к Москве они не прорвутся. История редко повторяется, да и стратегическая ситуация сейчас совсем другая, чем в годы Кутузова. Что было целесообразно тогда, не годится теперь, и наше военное командование хорошо знает об этом.

Раздался звонок. Протяжный и длинный, как звонят обычно почта или милиция. Я впустил участкового и двух его спутников: мужчину лет сорока, а может, и больше, к тому же давно не бритого, и женщину чуть помоложе. Оба с чемоданами. В том, что это муж и жена, никто из нас не усомнился. Да и одеты они были почти одинаково: он - в черной кожанке, она - в матовом черном плаще, волосы от дождя мокрые. Но смотрели мы все не на них, а на участкового. Зачем он?

- Где тут у вас комната Пахомовых? - спросил он.

Я указал на левую дверь по коридору с краю: