В данном случае важно другое. Сменить тему, далеко не всегда значит сменить содержание. Строго говоря, внутреннее содержание, духовный подтекст вообще сменить невозможно, поскольку о чем бы ни говорил автор, он все равно говорит о самом себе. И если изначальная историософская установка Радзинского заставляла его помещать умирающего от страха Сталина под кровать, даже если он там и не был, то конечная установка заставит Екатерину II негласно приказать убить Петра III, а затем младенца Ивана Антоновича, даже если она этого не делала. Любые же конкретно-исторические данные, противоречащие подобной схеме, просто не будут замечены.
Для того, чтоб развиваться дальше, любое общество должно иметь опорные точки в своем прошлом. После крушения советской идеологии, которое непосредственно предшествовало крушению советского государства, старые точки опоры на революционные традиции и революционный романтизм были снесены. Исторические герои, еще недавно воспринимавшиеся как безусловно положительные, приобретали отталкивающий, почти людоедский облик. Это относилось в первую очередь к деятелям революционного движения вне зависимости от времени их жизни: будь то Ленин или "первый русский революционер" Радищев. Слабые попытки заявить, что Радищев не революционер, а масон не изменили ситуацию.
Притяжение исторических полюсов стремительно менялось. Буквально в одночасье страшный вешатель Столыпин превратился в талантливого реформатора, честного и благородного человека, пытавшегося спасти Россию от катастрофы. Новые точки опоры всплывали сами собой из-под тонущих айсбергов советского исторического мировоззрения. Сила и слава екатерининского царствования могли стать одной из них. Для этого требовалось появление положительных персонажей пьесы о "Золотом веке российского дворянства". Их выход на сцену готовился давно, не одно десятилетие советской исторической науки, трудом не одного добросовестного исследователя.
4
ДРУГИЕ ЛЮДИ
Там карла с хвостиком, а вот
Полу-журавль и полу-кот...
А.С. Пушкин "Евгений Онегин"
- Другие люди. Вы понимаете, другие люди! - мой друг, замечательный русский историк В.С. Лопатин отложил в сторону толстый переплет с пожелтевшими листами грубой на современный вкус бумаги и потер красные от напряжения глаза. - Совсем другие люди, - повторил он, - Вы согласны?