Отец (пожимая нарисованными плечами): Люди всегда обвиняют актеров и их игру в том, что, изображая эмоции гениев, мы не способны прочувствовать их. Это самое распространенное обвинение в наш адрес.

Сын: Разве это не так?

Отец (очень добродушно, с портрета Сирано де Бержерака): Мой мальчик, ты завидуешь мне.

Сын: (широко шагая и размахивая руками): Конечно, завидую. Какой сын не поддастся этому чувству, если он будет окружен, задушен своим отцом, изображающим великих людей прошлого, настоящего и даже будущего. Мудрецы! Известные искатели приключений! Великие любовники!

Отец (мягко, через широко раскрытый рот истощенного Лазаря, поднимающегося из гипсовой гробницы): Но у тебя нет оснований завидовать мне. Я мертв.

Сын: Ты жив в двухстах тридцати семи изображениях. Четырехстах пятидесяти - если сосчитать четыре запасных батальона. Ты всюду!

Отец (в роли Пер Гюнта): Это только несчастные призраки, пробуждающиеся от ночного кошмара. (Все портреты плачут тихо и беспорядочно. Опять возникает шепот и стон, мерно затихающий в темноте.)

Сын: (одолеваемый страхом, хлопает дверью и выбегает в сад): Все они - грани твоего совершенства, черт тебя возьми! Твоего ужаснего совершенства, к которому ты стремился всю жизнь.

Отец (с портрета Дон Кихота со впалыми щеками): Каждый человек верит в то, что он по-своему совершенен. И даже самый отпетый негодяй или бездельник уверен в этом.

Сын: Но не в такой степени, в какой ты возомнил о себе. Ты практиковал свое совершенство перед зеркалом. Ты репетировал, следил за каждым словом, жестом и никогда не делал промаха.

Отец (недоверчиво): Неужели ты действительно представлял меня таким?

Сын: О Боже, если бы ты знал, как я молился, чтобы ты сделал ошибку, хотя бы одну! Сделать ошибку и признать ее! Но нет, такого никогда не было.

Отец (покачивая потускневшей бронзовой головой): Я никогда не подозревал, что у тебя возникали такие чувства.