— HimmelHerrGodseyDank! Я схожу с ума, буквально схожу с ума! — заявил он пораженному президенту торгового департамента. — Типа Вельтлани «Niht wohr»? Мой идеал: «Tount le mond» Гете. Божественно!

Он говорил на особой смеси метафор и многозначительности. Дюжины языков и диалектов вылетали у него очередями, и при том вечно с ошибками.

— Sacre bley, Джиз, — сказал он однажды. — Аквил из Рима. Означает — «орлиный'. O tempora, o mores! Речь Цицерона. Мой предок.

И в другой раз:

— Мой идеал — Киплинг. Мое имя взято у него. Аквил — один из его героев. Черт побери! Величайший писатель о неграх со времен «Хижины дяди Тома».

В это утро мистер Солон Аквил был ошеломлен своим первым разочарованием. Он спешил в ателье «Логан и Дереликт» — торговцев картинами, скульптурами и редкостными предметами искусства. У него было намерение купить картину. Мистер Джеймс Дереликт знал Аквила, как клиента. Аквил уже купил Фредерика Ремингтона и Уинслоу Хоумера несколько недель назад, когда по очередному странному совпадению заскочил в магазин на Мэдисон Авеню через минуту после того, как эти картины принесли на продажу. Мистер Дереликт видел также мистера Аквила катающимся в лодке первым морским офицером у Монтезка.

— Bon jur, bel asprit, черт побери, Джимми, — сказал мистер Аквил. Он был фамильярен со всеми. — Прохладный сегодня денек, ui? Прохладный. Я хочу купить картину.

— Доброе утро, мистер Аквил, — ответил Дереликт. У него было морщинистое лицо шулера, но глаза честные, а улыбка обезоруживающая. Однако, к этому моменту его улыбка застыла, словно появление Аквила лишило его присутствия духа.

— Я сегодня в дурном настроении из-за Джеффа, — объявил Аквил, быстро открывая витрины, трогая слоновую кость и щупая фарфор. — Так ведь его зовут, старик? Художник, как Босх, как Генрих Клей. С ним общаетесь исключительно, parbly, вы.

— Джеффри Халсион? — натянуто спросил Дереликт.