— Quil de bef! — воскликнул Аквил. — Это воспоминание. Именно этого художника я хочу. Он мой любимый. Монохром. Миниатюру Джеффри Халсиона для Аквила, bitte. Заверните.

— Никогда бы не подумал… — пробормотал Дереликт.

— Ах! Что? Уж не одна ли это из сотни гарантированного Мина? — воскликнул мистер Аквил, размахивая прелестной вазой. — Черт побери! Ui, Джимми? Я щелкаю пальцами… В магазине нет Халсиона, старый мошенник?

— Очень странно, мистер Аквил, — Дереликт, казалось, боролся с собой,

— что вы пришли сюда. Миниатюра Халсиона прибыли меньше пяти минут назад.

— Ну? Tempo est rikturi… Ну?

— Я не хочу показывать ее вам. По личным причинам, мистер Аквил.

— HimmelHerrGot! Ее заказали заранее?

— Н-нет, сэр. Не по моим личным причинам. По вашим личным причинам.

— Что? Черт побери! Объясните же мне!

— Во всяком случае, она не на продажу, мистер Аквил. Она не может быть продана.

— Но почему? Говорите, старый cafal!

— Не могу сказать, мистер Аквил.

— Дьявол вас побери, Джимми! Вы не можете показать. Вы не можете продать. Между нами, я места себе не нахожу из-за Джеффри Халсиона. Мой любимый художник, черт побери! Покажите мне Халсиона или sic tranzit glora mundi. Вы слышите меня, Джимми?

Дереликт поколебался, затем пожал плечами.

— Ладно, мистер Аквил, покажу.

Дереликт провел Аквила мимо витрин китайского фарфора и серебра, мимо лаков и бронзы, и блестящего оружия к галерее в заднем конце магазина, где на серых велюровых стенах висели дюжины картин, пылающих под яркими прожекторами. Он открыл ящик шкафа в стиле Годдара и достал конверт. На конверте было напечатано: «Институт Вавилона». Дереликт вынул из конверта долларовую бумажку и протянул ее Аквилу.

— Поздний Джеффри Халсион, — сказал он.

Прекрасной ручкой и угольными чернилами ловкая рука вывела на долларе над лицом Джорджа Вашингтона другой портрет. Это было ненавистное, дьявольское лицо на фоне ада. Это было лицо, перекошенное ужасом, на вызывающей ненависть сцене. Лицо являлось портретом мистера Аквила.