— Черт побери! — воскликнул мистер Аквил.

— Понимаете, сэр? Я не хотел вас расстраивать.

— Теперь уж я точно должен владеть им, — мистер Аквил, казалось, был зачарован портретом. — Случайность это или намеренность? Знал ли меня Халсион? Ergo sim…

— Понятия не имею, мистер Аквил. Но в любом случае, я не могу продать рисунок. Это доказательство преступления… осквернения валюты Соединенных Штатов. Он должен быть уничтожен.

— Никогда! — мистер Аквил схватил рисунок, словно боялся, что продавец тут же подожжет его. — Никогда, Джимми. «Крикнул ворон: „Nevermor“. Черт побери! Почему Халсион рисует на деньгах. Нарисовал меня. Преступная клевета, но это неважно. Но рисунки на деньгах? Расточительство, joki causa.

— Он сумасшедший, мистер Аквил.

— Нет! Да? Сумасшедший? — Аквил был потрясен.

— Совершенно сумасшедший, сэр. Это очень печально. Он в лечебнице. Проводит время, рисуя картинки на деньгах.

— Le jeir vivenda, Iisuse! Почему бы вам не подарить ему бумагу для рисования, а?

Дереликт печально улыбнулся.

— Пытались, сэр. Когда мы давали Джеффу бумагу, он рисовал на ней деньги.

— Дьявол! Мой любимый художник. В сумасшедшем доме. Ex bin! В таком случае, могу ли я покупать его рисунки?

— Не можете, мистер Аквил. Боюсь, никто больше не купит Халсиона. Он совершенно безнадежен.

— Отчего он сошел с колеи, Джимми?

— Говорят, это уход от действительности, мистер Аквил. Этому способствовал его успех.

— Да? Что и требовалось доказать. Расшифруйте.

— Ну, сэр, он еще молод, ему только тридцать, он очень незрел. Когда он приобрел такую известность, то не был готов к ней. Он не был готов к ответственности за свою жизнь и карьеру. Так мне сказали врачи. Тогда он повернулся ко всему задом и ушел к детство.