И в один день поэт горько упрекнул ее, сказав так: "Прекрасная Слава, и на шоссе, и на тихих сельских дорогах ты не прекращаешь смеяться, кричать и шутить с никчемными людьми; я тружусь ради тебя и мечтаю о тебе, а ты дразнишь меня и предаешь". И Слава повернулась к нему спиной и ушла, но уходя, глянула через плечо, улыбнулась поэту так, как никогда не улыбалась прежде, и почти шепотом сказала:

"Я встречу тебя на кладбище за работным домом через сотню лет".

Харон

Харон склонялся вперед и греб. Все было едино для его усталости.

Дело было не в годах или столетиях, но в широких потоках времени, и в старой тяжести и боли в руках, которые стали для него частью рутины, созданной богами и перешедшей в Вечность.

Если бы боги послали ему встречный ветер, даже это разделило бы жизнь в его памяти на две равные части.

Таким серым был мир всегда - там, где он находился. И если какой-нибудь луч света проникал на миг в царство мертвых, может быть, на лице такой королевы, как Клеопатра, его глаза этого не чувствовали.

Было странно, что мертвые теперь прибывали в таких количествах.

Они появлялись тысячами там, где обыкновенно бывало до пятидесяти. Но не в обязанностях Харона и не в его привычках было обдумывание причин этих событий.

Харон склонялся вперед и взмахивал веслами.

Затем никто не появлялся некоторое время. Это было необычно для богов не посылать так долго никого под Землю. Но боги знали лучше.

Потом человек явился в одиночестве. И маленькая тень сидела, дрожа на одинокой скамье, и большая лодка отошла от берега.

Только один пассажир; боги знали лучше.

И великий и усталый Харон греб и греб рядом с маленьким, тихим, дрожащим призраком.

И звук реки был подобен могучему вздоху, каким Печаль в начале времен была отмечена среди ее сестер, и звук этот не мог умереть, подобно эху человеческого горя, парящего над холмами Земли. Нет, этот звук был стар стар как время, как боль в руках Харона.