Он погнал от себя пустую мысль. Не об этом надо думать, когда сам стал блудливой женщиной, а о том, что в глубоких зрачках Аврелии не различить ее мыслей. Взор ее, предназначенный ему, томен и пуст, как у надышавшейся дурманом проститутки, но женщина, глядящая на него, как проститутка, продает ему по одному вздоху жизнь его сына.

Доходят ли в узилище вести с воли?

Лучше б не доходили.

А на Этернейские сады медлительно спускалась ранняя ночь, и отблеск сторожевых огней тянулся по лиловеющему снегу.

Сейчас она явится. Сейчас она явится в этом рыжем парике Калигулы, который делает голову несоразмерно большой, подойдет к нему, неслышно ступая по ковру...

Но за ним пришел раб и позвал на пир.

Пир был на двоих, без музыки и розовых лепестков, и уж тем более без танцев. Два высоких стула были поставлены вместо лож, а возле тарелок лежали приборы, больше похожие на цирюльную или палаческую снасть - он поразился количеству зубьев у вилки, и тому, что зубья эти - железные, тогда как ручка в виде колонны коринфского ордера - вызолочена. С удивлением и тайным облегчением он понял, что беседовать за столом не придется, поскольку Аврелия глядела исключительно в тарелку и уплетала за обе щеки неизвестные ему варварские разносолы. Ему подали привычные кушанья, но есть не хотелось.

"Как к ней подступиться?" - спрашивал он себя, ковыряясь в еде.

Его звали Безротый Красс.

За вечно поджатые губы, узкие, как лезвия хирургических ножниц.

Слетавшие с них слова всегда бывали резки.

Теперь в тех глазах, что не успевали от него спрятать, опустив или отведя взгляд, он читал новое: "Бедняжка Красс!", - и отворачивался сам.