«Что это он? — думает Петька. — При чём тут этнография и милиция?»

— «Светила в окна тусклого вагона…» — поёт очкастый. — Меньше, меньше, чем за охоту без лицензий. Да ещё в заповеднике.

— Не заповедник здесь… Не заповедник, — говорит охотник. — Вот вам раз! Два! Три! И… погоны! — И он довольно начинает подпевать про окна тусклого вагона.

«Что это они поют неправильно, — думает сквозь дремоту Петька, — не «тусклого вагона», а «окна тусклые вагона», а тусклых вагонов не бывает, это окна тусклые…»

Трясётся вагон на стыках, гудит разговорами. В каждой секции — своё. Ребёнок плачет, гармошка играет… Но разговоры всё больше про деревню да про места, мимо которых мчится поезд.

— То, что сейчас деньги вкладывают в Нечерноземье, — это не только экономика… — говорит кто-то в соседнем купе. — Это наш национальный, патриотический долг, нужно воскресить исторический центр России…

— Болото не стоит! Оно наступает! Мы сейчас осушаем те земли, которые полвека назад обрабатывались… А озёр сколько болотом затянуло… — толкуют в проходе.

— И… милай, — встревает, судя по голосу, старуха, — я девчонкой была — всё озёры да озёры кругом, а теперя болотина онна…

— От болот реки образуются, — говорит ещё кто-то. — Болота осушите — рек не станет.

— Не заповедник тут, не заповедник… — говорит под Петькиной полкой охотник. — Это тут егерь есть один — Антипа Пророков, так он норовит все леса в заповедник превратить.

— Знаем, — подтверждает очкастый, — чокнутый он. Сумасшедший.

— Точно, — говорит охотник. — Меня в упор стрелял. Я кричу: «Что ты делаешь? Убьёшь — тебя в тюрьму посадят!» А он смеётся. «Не твоя, — говорит, — забота! Были бы у лосей ружья — я бы не стрелял». И в шапку мне пулей! Пулей! Ненормальный.

— Да, — тяжело вздыхает другой охотник. — С ним общего языка не найдёшь. А вот, к примеру, сколько икона может стоить?