— Ой, взойди ты, заря алая! Растопи снега холодные! Расступися, мать сыра земля!

Подымись, мой горький сынушка, партизан мой похороненный! Разнесчастная моя кровиночка! Расскажи ты своей матушке, Кто ж тебя убил-застрелил, кто оставил меня одинокою?..

Старуха уже рыдала в голос. Вместе с ней плакали люди в толпе. Многие мужики украдкой утирали глаза шапками. И Петька почувствовал, что и у него слёзы текут сами собой. И от этого становится легче.

И он вспомнил, что ещё в первом классе, когда мама пошла с ним один раз в театр слушать оперу, ему вот так же было горько и хорошо. Но там были артисты, симфонический оркестр, музыка Чайковского, Ленский, придуманный великим Пушкиным… А здесь — дикий лес, печка на поляне и старуха с фольклором. Он вспомнил это слово — «фольклор» — сказки, былины, народное творчество, в общем. Вспомнил, как с трудом заучивал «Не шуми мати зелёная дубравушка…» и веселился всем словам: «солнце красное, трава-мурава, уста сахарные…» — эпитеты они назывались. А всё вместе — народное творчество.

Он раньше бормотал эти слова, как одно — «народноетворчест», и ему казалось, что народ — это что-то далёкое, бывшее в давнем прошлом. Крепостные крестьяне… Матросы и солдаты, бегущие к Зимнему… А тут он смотрел на плачущих людей и понимал, что это и есть народ: и человек в городском пальто, и старая плакальщица, и рабочие-мелиораторы в комбинезонах поверх ватников, и Катин отец с малышом в руках, и Катя, и сам он, Петька Столбов, — это всё народ!

И ему захотелось обнять этих людей, сделать для них что-нибудь такое хорошее, пусть даже умереть ради этого. Ему захотелось подойти к старикам и старухам и развеселить их. Увидел деда Клаву, стоявшего прямо, как вбитый гвоздь, и бабушку рядом с ним. «У меня есть бабушка и дедушка! — сказал он себе. — Какое счастье — иметь бабушку и дедушку!»